Путь — это движущаяся граница между мирами. Не принадлежа ничему, но все соединяя, она — просвет, где открывается непотаенное — истина. Поэтому у пути нет ни начала, ни конца, как нет его у истины. Чего бы ты ни достиг, всегда будет еще более древняя тайна и еще более далекая цель.

Каждый миг твоего пути скрывает память о тысячах других моментов, историй и мест, и поэтому вмещает все сущее. В тебе течет кровь бесчисленных поколений — людей, зверей, рыб, доисторических существ от самого зарождения жизни. Как невероятно это пересечение судеб, сошедшихся в одной точке! И в то же самое время вся твоя жизнь — лишь малая частица огромного мира, неуклонно движущегося ко все большему и большему единству.

Путь соединяет самое удаленное, не останавливаясь, пока не будет соединено все. Осознание связи всех вещей и действий — это и есть мудрость, та, что была с Соломоном, та, что стояла у рождения мира, та, что освещает каждого человека, приходящего в мир. И если она хоть раз коснулась твоего сердца, ты к ней причастен.

Заметки по теме

• Путь силы
• Путь сердца
• Путь нельзя назвать
• Путь

Таким образом, мы опять вернулись к внутреннему измерению, в котором или через которое в мире за объектами открывается реальное, но невидимое, реальный, но невидимый мир. И одновременно он материален, потому что дан в чувственном восприятии. Я уже сказал: феноменальная, но материя. Ведь когда мы воспринимаем звуки как звуки музыки, то есть звуки как стихию, как элемент, то устанавливаем отношение, тоже данное нам чувственно. Но данное в каком чувстве? Конечно же, в чувстве слуха. Но явно не в том, который мы называем просто слухом, так как услышать играющего человека, узнать невидимого человека, играющего на пианино, — это тоже слух. И услышать играемое — тоже слух, но другой. И вот этот другой слух может быть комбинирован с первым на уровне феноменальной материи, на уровне данной нам чувственности, где и прорастает форма. Внутренняя форма, которая появляется только на уровне феноменальной материи — вместе с ней. И наоборот, феноменальная материя будет только формой. Тогда осмысленно, например, в случае музыки говорить о логарифмических соотношениях тонов и т.д. И вообще можно говорить о музыкальных соотношениях. Соотношение есть форма. И закон, который я вам приводил, закон звучащей струны или колеблющейся струны: два к одному, три к двум или к трем — тоже есть форма. Форма как отчетливая организация, через которую становится зримым и выразимым некоторый невидимый мир. Греки нашли для этого очень своеобразный образ, совершенно непонятный и кажущийся просто метафорой, а в действительности являющийся просто лаконичным выражением всего хода теоретичеcкой мысли — так, как она выполнялась впервые. Образ звучания или музыки небесных сфер. Этот образ станет понятным, если мы четко, не уклоняясь перед своим сознанием, будем держать вот это понимание стихий, которое мы считываем у греков — стихий в их отношении к форме.

Тут, в связи с музыкой, можно задать себе вопрос, после ответа на который можно будет сделать еще один следующий шаг, который и завершит наше рассуждение. Когда мы слушаем симфонию, сонату, то звук чего мы слышим? Звук инструментов, — так ведь. А, может быть, мы слышим звуки соотношений? Ведь соотношения звучат, хотя, конечно, звучат и инструменты. Все играется на инструментах. Но слышим-то мы, если мы слышим музыку, когда мы в феноменальной материи музыки, то есть в феноменальной материи звука. Мы слышим звук соотношений в том особом смысле, в котором и употребляем слово «слышать» и пр. И не слышим при этом звуки инструментов, хотя, несомненно, физиологически их слышим. Например дирижер, наверное, не слышит в том смысле, в каком мы слышим. Он слышит, когда узнает по звуку инструменты (если он на среднем уровне техники), и не способен, сквозь технику, слышать еще что-то. Слышит: вот там скрипка сфальшивила, а здесь не в том темпе пошла. А когда мы слушаем музыку, а не дирижированием занимаемся, то в совершенно определенном, доказуемом и четком смысле слова слышим звуки соотношений. Или звук самой музыки, а не звук инструментов. Теперь поставьте рядом с этими соотношениями, скажем, соотношения, существующие между вращающимися планетами. Разумеется, греки вовсе не считали, что звучание небесных сфер — это звуки, издаваемые планетами, которые, вращаясь, скрипят и скрежещут на своих осях и т.д. Не это имелось в виду. Более того, пифагорейцы даже говорили о звучании чисел.

Теперь сделаем еще один шаг, о котором я вас предупреждал. А именно, когда мы имеем дело с картиной складывания мышления, то имеем дело и со складыванием чувств. Не тех чувств, которые нам даны природой через органы чувств, а тех, которые существуют, возникают для того, чтобы вообще было возможно мышление. Условно назовем их теоретическими или теоретизированными чувствами. Чувства-теоретики. Вот таким чувством-теоретиком, являющимся продуктом науки и мышления, а не предпосылкой для науки и мышления, и является то чувство, которым мы «слышим» звучание небесных сфер. Как, например, мы видим не предметы, освещаемые светом, а видим свет и на основе его можем понимать устанавливаемое соотношение. Не устанавливать, а понимать устанавливаемые соотношения между предметами, которые описываются в численных парадоксах.

Иными словами, я хочу сказать — и на этом закончить сегодня разговор — о том, о чем говорит вот такая деантропоцентрированная попытка мыслить: эта попытка разрешается не на способностях нашего психофизического аппарата, которые обычно замыкают наше мышление на наглядности, а на теоретизированных органах чувства или на стихиях. Следовательно, в первой форме теоретического мышления стихии или элементы выступают, скажем, в виде того, что можно назвать телом понимания или понимательной материей. Материей, которую я перед этим назвал феноменальной, а теперь называю понимательной материей. Люди, как правило, понимают в обычных возможностях своего психического аппарата, и это как раз приводит к неприродности видения, к его антропоморфности. Парадоксально, но это так. А вот на тех чувствах, которые возникают уже в лоне «самого по себе», то есть в том же пространстве, где вырабатывается мышление, там мы имеем дело уже с телами понимания, на которых разрешаются наши мысленные ходы, например, о числах; числа — это уже абстрактные объекты, на которых разрешаются эти тела понимания, они и являются фундаментом или основой де-антропоцентрации мира.»

Мераб Мамардашвили. Лекции по античной философии

Следуя мечте, ты выбираешь путь. Путь идет мимо всего, дальше и дальше, поэтому путь нельзя назвать. Если ради пути ты оставишь свое сердце пустым, ничто не остановит тебя. Это и есть путь сердца — путь, который соединяет, не останавливаясь, пока не будет соединено всё.

Если ты хочешь быть человеком мечты для других людей, будь для них дальним — следуй своему пути. Живи в джунглях Амазонки, на острове Пасхи, на вершинах Тибета — неважно, буквально или символически. Но где бы ты ни встречался с людьми, будь для них ближним — улыбайся, дари тепло, помогай. Не будь теплохладным. И где бы ты ни жил — помни, здесь тоже обитают боги.

Благодаря доступности информации и свободе вероисповедания сегодня почти все уже успели приобщиться к какой-нибудь системе взглядов — традиционным религиям, сектам, восточным практикам, психологическим течениям и так далее. Поэтому у большинства людей есть взгляды и убеждения, которые с одной стороны являются для них основополагающими, а с другой — глубоко неоднозначны, то есть существуют группы людей, с ними категорически не согласные.

В каком-то смысле препятствие понятно: если один из участников дискуссии заявляет о своих религиозных убеждениях, определяющих его позицию, дискуссия кончается, потому что становится понятно, что под одними и теми же словами будут, как под верхушками айсбергов, скрываться совершенно разные смысловые пласты.

Однако на самом деле в каждом случае, когда участники дискуссии не принадлежат к одной субкультуре, происходит совершенно то же самое, только на скрытом уровне. Люди не в состоянии договориться, ограничиваясь фразами: «я думаю ровно противоположным образом», «у нас разные взгляды, и только», «я говорю о сфере, где все наоборот, чем в обычной жизни» и так далее (цитаты реальные).

Фактически происходит поляризация общества по мировоззрению (плюс происходящая в сознании поляризация между «миром вещей» и «миром идей»). Она усугубляется тем, что у многих людей в российской культурной традиции очень высоки как страх быть наказанным за свои взгляды, так и нетерпимость к инакомыслящим.

Оставим пока в стороне мысли о том, куда это может привести наше общество, и вернемся к проблеме дискуссий. Какими могут быть варианты выхода из этой ситуации?

а) Не касаться в дискуссии своих убеждений. Но о чем тогда говорить, если самое важное исключено из диалога? б) Дискуссия не нужна, основные вопросы каждый для себя решает сам, исходя из собственного понимания, передать которое другим все равно невозможно. в) Всем познакомиться со всеми мировоззренческими системами. Слишком затратно. г) Переводить все на «язык общечеловеческих ценностей». Долго и сложно, а многое вообще не переводится.

Выхода, в смысле простого выхода, как мы видим, здесь нет. Причин тому немало, но есть одна, на мой взгляд, центральная. В отличие от западного общества у нас практически отсутствует то, что проскользнуло в комментариях как «личная философия».

Не то что бы отдельные люди у нас не были склонны к философствованиям, скорее даже наоборот. Однако философия не присутствует в обществе как способ осмысления практической жизни. В советские времена философия была служанкой идеологии, да и вообще думать было небезопасным занятием. С падением советского строя философию вообще стали изучать примерно так же, как смотрят на аквариумных рыбок. Мало кто при этом отдает себе отчет в том, что любое осмысление личного опыта — это уже философия, и ей трудно заниматься без определенной базы, сложившейся на основе опыта понимания, то есть интерпретации для себя, хотя бы самых заметных философских учений.

Философия — это аккумулированный опыт борьбы смыслов. Она сложилась на основе свободной дискуссии и наличие собственного аргументированного мнения в ней всегда считалось достоинством, а не заблуждением, которое нужно искоренить. Именно поэтому она может быть базой, на которой имеет смысл публичная дискуссия, затрагивающая мировоззрения.

Понятно, что создание в прямом смысле слова «личной философии» — дело сложное и доступное не всем, по самым разным причинам. Однако я думаю, что каждому сегодня необходимо хотя бы простое знакомство с людьми, которые внесли значимый вклад в историю мысли, происходящее на фоне осмысления собственной жизни (опять-таки необязательно глобального и всеобъемлющего). Потому что только человек, который приобрел опыт осмысления своей жизни и интерпретации для себя различных учений, способен с уважением принять наличие других точек зрения. Такой человек перестает сливаться со своими убеждениями, потому что понимает, что они могли бы быть и другими по форме, во многом оставаясь теми же по содержанию. У него возникает своего рода уважительная дистанция, в том числе и по отношению к собственным мнениям.

Я думаю, что чтение книг по философии не менее полезно, чем чтение книг по маркетингу, успеху, личному развитию и так далее. Иначе рано или поздно у человека возникнет вопрос «Зачем это всё?», для ответа на который может просто не хватить потенциала, и тогда личное развитие, к которому он так стремился, закончится. Потому что потенциал роста зависит от способности быть гибким, не деформируясь, а гибкость — это свойство мышления, тренированного на «крайних вопросах», которыми и занимается философия.

С практической точки зрения знакомство с философией в сознательном возрасте, по-моему, не стоит начинать с чтения классиков — Платона и Аристотеля. Лучше прийти к этим авторам уже несколько подготовленным. Лично мне кажется, что хорошим введением в греческую философию была бы книга Мераба Мамардашвили «Лекции по античной философии», так же как его книга «Картезианские размышления» может быть введением в философию нового времени. Дальнейший выбор конкретных фигур обычно происходит путем трудно осознаваемых субъективных предпочтений. Единственные аксиомы здесь — во-первых, необходимость непредвзято и с уважением относиться ко всем без исключения авторам, какими бы злополучными ни были их учения, а во-вторых, необходимость со временем провести для себя границы, в которых эти учения имеют смысл.

Ссылки по теме:

Философский штурм

«Дон Хуан сказал, что каждый, кто знал меня, имел обо мне свою идею, и что я питал эту идею всем, что я делал.

— Разве ты не видишь? — спросил он с драматической интонацией — ты должен обновлять свою личную историю, говоря своим родителям, своим родственникам и своим друзьям обо всем, что ты делаешь. С другой стороны, если у тебя нет личной истории, то никаких объяснений не требуется, никто не сердится, никто не разочаровывается в твоих поступках. И, более того, никто не пришпиливает тебя своими мыслями.»

Что-то похожее читал недавно у какого-то русского автора. О том, как некоторые художники, вместо того, чтобы стараться писать хорошие картины, старались стать известными — и действительно становились, а потом всю жизнь с позором тащили это бремя, безнадежно пытаясь доказать всем, что они его заслуживают. А ведь это еще выглядит как не самый плохой вариант пришпиливания.

С другой стороны, любопытное свойство человеческого сознания заключается в его способности извлекать смысл из всего, что попадает на более или менее продолжительное время в поле его внимания. Именно эта особенность является идеологической подоплекой всех войн за трафик — в некоторых жанрах людям все равно, что читать.

На мой же взгляд только мечты и реальны. Для того, чтобы в этом убедиться, проведите небольшой эксперимент. Выберите свободную минуту и постарайтесь вспомнить себя, каким вы были лет пять назад. Вспомните, что вы говорили, кем представлялись, как описывали свои достижения…. Я лично, проделав это опыт, не мог удержаться от улыбки. А теперь давайте экстраполируем этот момент в будущее. Нет сомнений, что еще через пять лет вы теперешний будете казаться себе будущему столь же наивным.

Все, что у нас на самом деле есть, — это наша молодость, сколько бы нам при этом ни было лет. Все, что у нас есть — это то, чего у нас нет: наша жажда (да простит спрайт), интерес, мечта.

Поэтому неправильно говорить, что мечта и реальность — разные вещи. Не менее неправильно, чем заявлять «Мы делаем мечту реальностью». Только мечта и реальна, поскольку она побуждает к действию. Проблема лишь в том, что разные мечты мотивируют неодинаково и поэтому ведут к разным результатам.

Об этом хорошо сказал Лебедев в недавнем интервью читателям Adme.ru:

«Быть первым» — самая неэффективная цель. «Быть богатым» — тоже. «Быть известным» — тем более. Интереснее надо цели подбирать.

Быть первым, богатым и известным не мотивирует, потому что не затрагивает человека изнутри. Не может быть такой мечты — быть богатым, это абсурд. Это как дилемма Станиславского — любить искусство в себе или себя в искусстве: второй путь никуда не ведет. Отсюда, кстати, хороший способ отличить настоящую мечту от ложной: спросить себя, что именно, мечтая, вы себе представляете. Если себя же, пусть и облеченного какими-то пафосными атрибутами, — это не мечта, а иллюзия.

Каждый создает свою мечту сам, однако лишь немногие делают это осознанно и с достаточной смелостью. А между тем чего-то добиться можно, только если позволить себе мечтать так, как будто всё в этом мире зависит только от тебя.

И, конечно же, мечты нужно исполнять. Если у вас есть мечта, начните действовать сегодня, даже если она кажется вам невероятной.

Ведь мечта — это и есть то, чего нет. Стремление к большему. А достижение этого большего — в свою очередь, условие возможности ещё большей мечты :)

Оказывается, «ода» — это суффикс (как ягода), а корень — «сво» (индоевропейское sue-) — тот же, что и в слове «свой». В старославянском языке с этой основой существовало еще слово «свобство», означающее «личность», «лицо», и «собство» — «свойство» и одновременно «общность». Таким образом, пишет Черных, «с понятием о свободе с самого начала связывалась идея принадлежности к своему коллективу, своему роду, племени, к своей народности — словом, к своим».

Основа свободы — в осознании личностью своей принадлежности к обществу не просто равных, а еще и «своих». В отношениях с которыми возможны, наверно, вольности, но невозможны анонимность, игнорирование их интересов или насилие. Кажется, современное общество очень далеко ушло от этой темы. Но может быть, она снова вернется, когда интернет снова превратит мир в деревню — на этот раз глобальную. :)

Перевод отрывка очень вольный, по большому счету перевод здесь вообще невозможен. Есть русский перевод, опубликованный в книге Феномен Человека, тоже достаточно вольный. Оригинал: Teilhard de Chardin. L’Eternel Féminin. T. 12, Ecrits du temps de la guerre, Seuil, p. 280.

Я появилась от начала мира.
В первичном множестве меня рассеял Бог
как всё объединяющую силу.

Я — всех существ влечение и связь,
я аромат, манящий их, в свободе
и страсти к воссоединенью.

Я всякое движенье согласую,
моим очарованьем стянут мир,
и к моему он тянется полёту.

Я — Женственность.

«Все они считают меня дурным человеком. По утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который не успел похмелиться! Зато по вечерам — какие во мне бездны! — если, конечно, хорошо набраться за день — какие бездны во мне по вечерам!

Но — пусть. Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез, и усилий — он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо — верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот — если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение — это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю, как вам, а мне гадок.

Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и вос ходу они рады, и заходу тоже рады — так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно — и утром, и вечером, — тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а елисеевский — тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны…»

В веб-дизайне существует аналогичный принцип — принцип разделения структуры и презентации, благодаря которому мы нам стали доступны блага css. Тот же принцип в программировании — отделение выполняемого кода от структурной разметки.

В графическом дизайне тоже существует похожее разделение, только здесь это не отделение информации от оформления, что, на мой взгляд, в корне неправильно, а отделение формы от предмета. Начиная с Малевича и Мондриана, основоположников беспредметного искусства и графического дизайна, форма становится самостоятельной выразительной силой и уже не нуждается в «предметном» содержании. В этом смысле Дэвид Карсон, который так любит использовать для дизайна всевозможный мусор, — лишь честный продолжатель идей Малевича.

В мышлении роль каркаса выполняют креативные методики. Отделяя структуру мышления от его содержания, они высвобождают ресурсы для более продуктивной работы. А поскольку мышление вещь гораздо более подвижная, чем материальное искусство, каркасы здесь тоже бывают разные — от мегалитов «Случайного стимула» до сот «Шести Шляп».