Человек пробуждается, и это происходит повсеместно. Впервые в истории возможность сознательного личного развития стала доступна такой массе людей из самых разных народов, культур и социальных слоев. Впервые в истории обычный средний человек оказывается способным коренным образом менять свою жизнь, по сути создавая себя заново. Более того — только такая жизнь теперь ему кажется подлинной.

На протяжении тысячелетий человеческое развитие протекало по инициативе и под контролем разного рода социальных структур — сначала родовых или религиозных, потом государственных, и наконец коммерческих. Сегодня на наших глазах совершается грандиозный переворот: инициатива в человеческом развитии переходит к самому человеку. И если раньше личное развитие было лишь довеском к образованию (в форме разного рода полезных навыков), то сегодня перспектива перевернулась — теперь уже получение образования становится частным случаем саморазвития. Пространство личного развития неизмеримо расширяется, охватывая и соединяя все стороны жизни.

Думаю, нам сильно мешает тот факт, что по своим физическим параметрам все мы очень похожи. Самый маленький карлик лишь в неполных 4 раза меньше самого высокого человека на земле, и никто из взрослых людей не может, сколько бы ни старался, стать выше даже хотя бы в полтора раза. Может быть, именно поэтому мы иногда думаем, что и остальные возможности нашего развития лежат в таком же диапазоне.

Впрочем, в социальном плане люди различаются уже гораздо значительнее, чем в физическом. Билл Гейтс, на сегодня один из самых богатых людей на Земле, в 50 миллиардов раз богаче самого бедного. (Это если предположить, что состояние самого бедного оценивается в один доллар. А если взять еще и тех, у кого долги?)

Однако личное развитие имеет дело не только с физическим телом или социальным статусом, но и с самим нашим сознанием, — с такими неуловимыми, абсолютными вещами как самореализация, полнота жизни, смысл, счастье…. И возможности, лежащие на этом уровне, уровне сознания, гораздо масштабнее всего, о чем мы говорили до сих пор. Это как если бы мы, поднявшись на высокую гору, вдруг увидели, что она — лишь ничтожный пригорок по сравнению со следующей горой, или, выиграв в лотерею миллион долларов, купили бы на эти деньги миллион новых билетов и каждый из них бы снова выиграл. Это масштабы Иисуса, Махатмы Ганди, матери Терезы и многих других.

Когда-то давно, в эпоху, когда тысяча была синонимом бесконечности, Иисус проиллюстрировал огромные возможности личного развития притчей о горчичном зерне, предложив метафору семени и дерева. Дерево превосходит семя не только количественно, будучи в тысячу раз больше размерами, но и качественно, как сложная система превосходит простую. От начального состояния чистой потенциальности, обозначенного горчичным зерном, наше сознание способно подняться к большой, сложной, высокоорганизованной системе, дающей жизнь новым поколениям.

Однако люди не одномерны — существует множество параметров, по которым они могут расти, и это развитие идет неравномерно и разнонаправленно. Кроме того, само наше сознание нестабильно и прерывисто. Один и тот же человек может в разные моменты дня подниматься на высочайшие вершины осознанности и падать в глубочайшие пропасти безмыслия.

Поэтому мы можем говорить о высоком уровне сознания только в условном, среднестатистическом смысле: кто-то выходит на него раз в год, кто-то много раз в день, а у кого-то эти моменты находятся так близко друг к другу, что сливаются в сплошную линию.

Но всегда ли высокий уровень сознания — благо? Если человек никогда не застрахован от эгоизма, ненависти и ошибок, то не получит ли он, развиваясь, одновременно и возможность стать еще хуже? Возможно ли вообще личное развитие в нашем мире, настолько проникнутом себялюбием и гедонизмом? Не есть ли оно всего лишь средство самоутверждения человека?

Разум всегда готов поспорить с любовью, и нам известно много примеров таких ошибок. Тем не менее, природа вещей — на стороне единства, а не разделения. Сознание по самой своей природе — это связывание, организация. Значит, возрастание сознания — это одновременно и углубление понимания того, что весь мир в конечном итоге взаимосвязан и, следовательно, мы всегда пожинаем плоды собственных действий. Отсюда — лишь шаг до знаменитого «Не делай другому того, чего не хочешь себе».

Мы живем в эпоху грандиозного перехода — перехода от точечного возрастания сознания в отдельных выдающихся людях, как это было на протяжении всей известной нам истории человечества, к подъему на более высокий уровень сознания всего человеческого общества как целого. Сегодня человечество становится главной движущей силой эволюции. Каждый из нас, достраивая и меняя в себе то, что получил от природы, тем самым выходит на передний край эволюции и движет ее дальше сознательно. Именно этот вызов определяет настоящие горизонты нашего роста.

P.S. Я обещал рассказывать, какие техники работы с текстом я использовал при написании книги. В данном случае это были фрирайтинг (который использую практически всегда) и До и после. Обе мне кажутся очень существенными.

P.P.S. На Новый год я провожу в Чехии программу «Чародеи» — приезжайте, если хотите познакомиться лично и поучаствовать в мастер-классах, на которых я буду рассказывать в том числе и про эти темы.

Ты нужна миру сейчас.

Больше, чем ты думаешь.
Больше, чем можешь себе представить.

Миру нужны твои дары.
Твое сердце.
Твое сострадание.
Твое понимание.

Твоя способность слушать,
говорить,
чувствовать
и действовать.

Дары, которые можешь дать только ты,
дать так, как можешь ты и только ты.

Время пряток закончилось.

Думать, что ты недостаточно хороша,
недостаточно подготовлена,
недостаточно мудра, —
это время прошло.

Бояться, что ты слишком добра,
слишком сильна,
слишком прекрасна,
слишком умна, —
больше нет времени.

Твои оправдания кончились.

У тебя не осталось ни одной причины не быть
именно той, кем ты сюда послана быть.

Твои обычные помехи больше не мешают тебе.
Твое искусство оставаться маленькой
и противиться голосу пробуждения
умерло.

Ты нужна миру сейчас,
больше, чем ты думаешь.

В великом круге жизни
для тебя было приготовлено место —
прежде, чем началось время.

Пока ты плутала, пока ты разведывала,
твое место ждало тебя.
Никто другой не приближался к нему,
потому что оно подходит только тебе.
Ты хотела прийти, когда будешь готова
занять свое законное место в этом круге.

И теперь ты готова.

Ты устала от поглощенности собой.
Ты задыхаешься от бесконечной интроверсии
и в тебе зреет решимость
бросить занятость и принять свое настоящее Занятие.

Сейчас, в этот самый момент, когда мир нуждается в тебе,
ты узнала, пережила и прочувствовала достаточно,
чтобы твое подлинное «Я» могло увидеть свет.

Чтобы ты могла ступить на то место,
которое ждало тебя от начала мира.

Каждый момент, пока ты медлишь,
расширяет дыру в сети мироздания.

Ведь ты — неотъемлемая часть мира,
без которой Творение не завершено.
Всемирная гармония лежит на твоей ладони.
Всеобщий мир просто не будет достигнут
без твоего сердца,
твоего ума,
твоего духа.

Ты нужна миру,
и ты нужна миру сейчас.

Больше, чем ты думаешь.
Больше, чем ты способна понять.

Он сказал: эти здания мешают мне жить. Своими острыми шпилями, своими высокими крышами они закрывают мне горизонт. Они мешают мне жить, сказал он.

И здания рухнули, все до единого, осыпались, как прах, и его взгляду открылся горизонт и безграничное небо. И ему сказали: смотри, мы разрушили для тебя все эти здания. Их нет: живи.

И один умер, а другой принялся строить новые здания. Он сказал: эти здания помогают мне жить. Своими острыми шпилями, своими высокими крышами они приближают мне небо. Они помогают мне жить, сказал он.

Но здания никак не достигали неба. Они старели, и надстраивать их уже не было никакой возможности, а ломать было жаль. Зато с них был виден горизонт. Только он давно уже позабыл про горизонт, он истощился, он потерял память в этой бесконечной стройке, он давно уже позабыл про горизонт.

И был третий, который любил ездить по улицам между обветшавших зданий. Он никогда не останавливался, он ехал то влево, то вправо, и если улица не нравилась ему, он сворачивал на другую и третью, и множество улиц представало перед ним, и он всегда выбирал ту, что хотел. Ему помогало небо, он не верил в горизонт и никогда не возвращался назад, но я заглянул в его судьбу и почувствовал ужас.

Если бы те, кто послушен мечте, научились прокладывать путь.
Если бы те, кому явлена истина, милости были полны.
Если бы агнцы владели мечом, и голуби — мудростью змей.
Если бы ведали те, кому многое было дано, что блаженны голодные.

С тех пор Элиш сильно исхудал и обносился; кожа местами свисала клочьями, за ней проступала темнота. Через несколько минут разговора Дигор пришел к заключению, что перед ним фамелик (Simulacrum Famelicum) — представитель семейства голодных духов, о которых ему рассказывали на курсе по спиритологии в одном тренинговом центре. Это были своего рода оболочки людей, не реализовавшихся в этой жизни и умерших в результате фатальных болезней, несчастных случаев и самоубийств. Голодные духи обитали в особых поселениях — кластерах; в человеческом мире они появлялись редко, в основном пытаясь встретить бывших знакомых и как-то вернуться в свою нереализованную жизнь.

Элиш прервал наблюдения Дигора тем, что с энтузиазмом предложил ему прогуляться по воздуху. До этого момента Дигор летал только во сне. Понадеявшись, что, поскольку при жизни они с Элишем были друзьями, ничего страшного не случится, он некоторым содроганием взялся за костлявую руку духа, и через секунду они взмыли ввысь. Ощущение действительно было захватывающим — под ними медленно плыл огромный осенний город, весь залитый лучами заходящего солнца.

Махнув рукой куда-то вниз, Элиш прокричал, что ему нужно только на секундочку залететь к себе — получить белье из прачечной. Прежде чем Дигор успел что-нибудь ответить, они так же резко снизились и опустились на землю перед небольшим ветхим зданием.

Внешне ничего не изменилось — солнце так же ярко золотило беленую стену здания, но Дигору показалось, что они находятся в глубоком котловане — сзади, насколько хватало глаз, поднимались вверх глиняные склоны, усыпанные обломками строительного мусора. Элиш подошел к крошечному окошку-прилавку, расположенному в стене, и кто-то невидимый вручил ему ворох довольно-таки серого белья. Жил Элиш в этом же здании, поэтому они на минутку зашли внутрь занести белье.

Комната Элиша была похожа на старую больничную палату — несколько железных кроватей, скрипучие деревянные полы, потрескавшийся беленый потолок и единственное узенькое окно, выходящее на обрыв. Увидев кровать, Элиш как-то сразу обмяк и сказал, что он только отдохнет минуточку, а потом они отправятся в обратный путь. С этими словами он бросился в постель и мгновенно уснул.

В этом момент Дигор услышал скрип половиц за дверью и начал осознавать всю двусмысленность своего положения. Он знал, что внутри своих кластеров голодные духи могут быть очень опасны. Элиш спал как убитый, скрип приближался; Дигору оставалось одно — спрятаться под одеяло к Элишу и переждать несколько ужасных минут. К счастью, вскоре шаги стихли, ему удалось как-то растолкать духа и они вышли наружу. Дигор уже взял Элиша за руку, чтобы взлететь, но тот обреченно посмотрел на него и сказал, что у него не хватит сил вынести его обратно.

— Тогда я выйду сам, — сказал Дигор после секундной паузы и принялся спускаться вниз по склону.

Он шел быстро — у него уже созрел план, к тому же он понимал, что нельзя терять ни минуты. Из занятий в Центре ему было известно, что кластеры голодных духов устроены примерно одинаковым образом: жилища ютятся вокруг своего рода пассажа, где расположены магазины, офисы и прочие присутственные места. В конце пассажа есть дверь, которая и является выходом из кластера. Главной задачей было добраться до этой двери, никого не задев по дороге, поскольку духи могли узнать человека, только прикоснувшись к живой плоти.

Насколько убогими и нежилыми выглядели жилища фамеликов, настолько же помпезными были их общественные места, где они бессмысленно пытались имитировать деятельность, которую вели при своей неудачной жизни. Дигор благополучно прошел через банк с роскошным барочным интерьером, миновал шикарный гастроном, почти пробежал через еще несколько заведений не вполне понятного назначения и наконец вошел в последнее здание, где было множество просторных холлов и пустых офисных помещений. Увидев в конце последнего холла массивную дверь, Дигор почувствовал, как его наполняет уверенность — его час настал. Как бы в подтверждение этого чувства где-то над ним раздался бой часов. Быстрыми шагами пройдя сквозь зал, где бесцельно слонялся десяток-другой духов, он подошел к двери. Духи как по команде обернулись и замерли на своих местах. Дигор нажал на массивную золоченую ручку.

Дверь была наглухо заперта.

Дигор никогда не чувствовал себя неудачником, и даже сейчас, несмотря на всю безвыходность положения, был совершенно спокоен. Обернувшись к духам, он поднял руку и громко произнес: «Во имя Альфы и Омеги, того, кто был, есть и грядет». Почему-то он был уверен, что заклятие подействует. Духи и впрямь попадали ниц. Дигор сделал несколько шагов им навстречу, свернул на лестницу и взлетел на следующий этаж, оказавшись на кухне. Духи опасливо следовали за ним, еще не осмеливаясь приближаться.

Дигор был абсолютно уверен в своих действиях, хотя сам не понимал их смысла. Он вскочил на столешницу, одним движением смахнул посуду с оказавшейся перед ним ниши, схватился за края ниши и изо всех сил рванул ее на себя. Подняв тучу пыли, ниша вывалилась из стены. За нею была дыра, в которую виднелись очертания каких-то домов. Дигор легко подтянулся и выбрался наружу. Оказывается, мир духов располагался совсем рядом с обычным миром, отделенный от него всего лишь тонкой перегородкой.

Стояло свежее, влажное, пасмурное осеннее утро. Темно-серый асфальт был празднично убран лимонно-желтыми листьями, чуть поодаль шуршал метлой дворник, мимо пробегали дети, спешившие в школу. Из соседнего кафе доносились звуки музыки. Дигор прислушался.

«I think our lives have just begun» — донеслось до него.

Дыра в стене медленно затянулась туманной дымкой.

Дигор улыбнулся и зашагал прочь.

В поисках твердого основания строители спускались все глубже и глубже, пробиваясь сквозь толщу обломков в тщетной надежде найти надежную опору для новых зданий. Но и через десятки метров их ждали лишь все те же рухнувшие балки, искореженные леса и разрушенные стены старинных построек. Предки столетиями спешили строить новые здания, забывая о том, что под ногами.

Изредка в городе рождались пророки, которые смеялись над бесконечными раскопками строителей и распевали нелепые гимны о том, что искать следует наверху, а не внизу, но мало кто им верил. Строители знали, что у всякой вещи должны быть причина и основание, и упрямо продолжали исследования.

И вот однажды нескольким счастливцам все-таки улыбнулась удача. После десятилетий упорного труда им удалось своими глазами увидеть разгадку тайны странного города. Сквозь последние несколько балок просвечивала… пустота. Все это хитросплетенное величие висело над пропастью. Изумленные, глядели они в темную бездну, куда время от времени срывалась очередная куча мусора.

Всходило солнце. Снизу тянуло сыростью и прохладой. Было тихо. Начиналась эпоха.

Дорога под дождём из аэропорта в предутренних сумерках, чёрный блестящий асфальт и в нём — красные отблески фар, влажная дымка, мокрые прутья литой ограды, залитая электрическим светом просторная четырёхкомнатная квартира друзей родителей. Возвращение из Тбилиси.

«Обложило», — констатировал папа, с отвращением глядя на горизонт, сплошь затянутый тёмно-серыми дождевыми тучами. Мы стояли на автобусной остановке в Красногорске, и, кажется, дождь не благоприятствовал нашим грибным планам.

По привычке я вначале усвоил общее отношение к «плохой погоде» и, просыпаясь утром в деревне у бабушки, первым делом глядел в окно. Солнечное утро я считал хорошим знаком, «пасмурь» заставляла недовольно морщиться. Однако оказалось, что занятия, за которые в дождь принимаешься просто так, от нечего делать, таили в себе неповторимое очарование. Однажды мы с подружкой танцевали на веранде под бабушкин патефон. Дождь барабанил по жестяной крыше, стекал по оконным переплётам, делал землю во дворе блестящей и чёрной. «В парке чаир распускаются розы…», — пел патефон.

Восхищенный, глядел на ливень из проёма двери бабушкиного сарая. Крупные частые капли прибивали пыль. В сарае царили полумрак и особенный запах обжитой сырости. По стенам висели косы, серпы и всякие инструменты, назначения которых я не всегда мог угадать. Ещё там были кипы журналов и учебников конца пятидесятых — начала шестидесятых, пахнущие сырой бумагой.

Позже, когда мне было лет двенадцать-пятнадцать, дождь стал для меня всем. Облака оценивались только с точки зрения их способности приносить долгожданную влагу. Я жил дождём, я бредил дождём. С приближением непогоды я устремлялся к окну и жадно вглядывался в тяжёлые низкие тучи. Первые раскаты грома вызывали безудержное ликование. Когда дождь заканчивался, я ещё некоторое время безнадёжно вглядывался в неумолимо светлеющее небо, и наконец, видя, что продолжения не предвидится, с неохотой покидал свой пост.

Дождь всегда пробуждал во мне труднообъяснимое чувство, которое я назвал бы сейчас чувством единства истории. Мне представлялось множество событий прошлого, которые, казалось, все были связаны тем, что происходили в ту же погоду. Я видел в своём окне сумрачное утро, встающее над громадой средневекового донжона и сулящее новые сражения; спешившегося всадника, пробирающегося сквозь мокрый лес «Калевалы»; одинокого рыцаря, под проливным дождём спешащего к замку в вечерних сумерках, — что он ищет там?.. Я видел битву англосаксов с норманнами в жёлто-сером сумраке ливня и носящееся по полю знамя погибающего английского войска. Я видел учёного монаха, семенящего к дверям своей кельи сквозь раннюю сырость моросящего дождя. Я видел мокрую землю и утренний туман Франции времён меровингских королей и всадников, седлающих коней, чтобы отправиться в путь…

Дождь, так же, как и рассвет, был для меня живым, переполненным чувствами свидетельством связи мест и времён. Моё присутствие здесь, в дождливых сумерках, было одновременным присутствием в тысяче других мест и эпох, неоспоримым доказательством абсолютности моего «я есть». Мгновение настоящего расширялось до бескрайних просторов истории, пронизанной одним и тем же чувством.

Вечер сгущается. Римские формы Гипромеза торжественно громоздятся на фоне сумеречно-серого июньского неба. По подоконнику барабанят тяжёлые капли. Иногда комната озаряется вспышками молний, а потом по небу глухо прокатываются громовые бочки.

Моя загадка дождя всё так же остаётся загадкой.

Каждый из нас когда-нибудь попадал под власть этого странного очарования дорожных видов: вещи, в обыденной жизни не удостоившиеся бы и взгляда, в пути вдруг наполняются особой красотой и почти осязаемым смыслом. Однако мало кому, наверно, доводилось задумываться о том, что эти красота и смысл рождаются изнутри нас самих в пустом пространстве полосы отчуждения.

На раскрытом столике плацкартной боковушки, рядом с солёными огурцами и неизменной колодой карт, дрожит блестящий серебристый прямоугольник фольги, которую папа только что научил меня разглаживать ногтем. Сотня юных бойцов на разведку в поля поскакала, у деревни Крюково погибает взвод. Уютно постукивают колёса, проводник разносит дымящийся чай. Мимо медленно проплывают тёмные лесистые горы, обагрённые лучами заката и кровью погибших юных бойцов. Скоро будет виден Кавказ.

Не является ли наша память самым верным, хотя и безгласным, судьёй реальности? Много лет спустя продолжает она хранить очарование давно забытой дороги; более того, эти смутные формы постепенно становятся её единственным содержанием. Мир дорожных впечатлений и сегодня продолжает говорить во мне, рождая всё то же волнение в моей груди, и вдруг оказывается реальнее мира действительного, не оставившего в душе по завершении дороги ни малейшего следа.

Побывав много позже в роли молодого бойца, я обнаружил, что от армии остались вещи столь же никчёмные, как и мелькание столбов в окне поезда: курение, смотрение в окно, гадание по Книге перемен и, конечно же, дорога в столовую — трижды в день по два километра строем туда и обратно. Мой странный способ скрасить невыносимую монотонность марша состоял в том, что я наделял именами проплывавшие мимо виды. Обретя отчётливую, запоминаемую структуру, дорога перестала быть изнурительной и даже стала приносить удовольствие.

Путь, повторяемый изо дня в день, постепенно вмещает в себя целый мир. Если бы мы обращали хоть малейшее внимание на его знаки, мы увидели бы, что он подходит для расшифровки тайных посланий бытия ничуть не меньше, чем Книга перемен, карты Таро, священный календарь ацтеков или китайская чайная церемония.

Дорога в институт начиналась с трамвая. Зимний предутренний сумрак уже таил в себе моё волнение — передо мной вырастал, точно огромное здание Гидроприбора в самом начале пути, новый, ни с чем не сравнимый день. За три коротких остановки трамвайного пути мои мечты, которых я даже не успевал осознавать, безмерно расширяли содержимое этого дня. Я выходил из трамвая, и вдруг это величие разом затопляло меня и, смеясь, брызгало мне в лицо оранжево-розовыми бликами первых лучей восходящего солнца.

Потом я поднимался на верхний этаж главного корпуса, где в это время не было занятий, и передо мной расстилался огромный город, пылающий солнцем в морозной утренней дымке. Снопы света наполняли просторную залу, где я прогуливал лекции, читая Байрона и сочиняя стихи. То неведомое, что таилось внутри этих пустых классов, оказывалось для меня неизмеримо больше того, что эти же классы могли содержать в себе, будучи заполнены студентами и преподавателями…

Трамвай подошёл так же быстро, как и тогда, но я только стоял и смотрел, пока не захлопнулись двери. Тогда я проводил взглядом уходящий трамвай и пожелал мальчику удачи.

Не опуская молота,
мрачный Гефест сказал:
Человек — это светлое золото,
человек — это чёрный металл.

Сказала дева Афина,
ногой попирая прах:
Человек — это красная глина
в белых моих руках.

Сказал Одиссей, — в безбрежном
сияла его звезда, —
Человек — это вечное между
сегодня и никогда.

Когда зимой под вечер становится очень холодно, небо подергивает плотная розоватая дымка, а заходящее солнце как-то с трудом освещает голые седые деревья, черные силуэты опорных вышек и тонущие в мутном морозном тумане серые городские дома.

Или деревенские дома, возвышающиеся на небольшом заснеженном холме — из труб валит пар, веселые мужики в тулупах и валенках, распевая народные песни, возвращаются по степи с ярмарки на своих подводах, ночь будет звездная и холодная, на дворе февраль, а завтра станет неожиданно тепло и засверкает на солнце капель, снег осядет и будет падать с соломенных крыш за шиворот большими слипшимися кусками, запахнет лошадиным навозом, кое-где появятся черные проталины, зажужжат шмели, и вот уже веселые мужики наточат свои серпы и пойдут собирать урожай, а потом завалятся по сеновалам на отдых, но вскоре холодный сентябрьский ветер выдует их из теплых щелей и они полетят маленькими паучками, чтобы создать семьи и перезимовать в тепле толстых срубов, за изрисованными морозом окнами, вместе со своими детишками, которые так любят прикладывать к стеклу нагретый на печи пятак, еще пахнущий бабушкиными блинами, такими аппетитными, когда гаснущим зимним вечером возвращаешься с прогулки, наигравшись и дыша морозом, с прилипшими ледышками на колючих бабушкиных варежках, а в обрамленном снегом окне тают подернутые морозной закатной дымкой черные деревенские дома.

Или городские дома — они высокие и светлые, и солнечные лучи угасают на них иначе, розовея и золотя, а у фасадов, на фоне зеленовато-желтого вечернего неба, блестят инеем голые ветви тополей, — их так хорошо видно из окна детской больницы, сквозь стеклянную дверь узкого двухместного бокса.

Когда болеешь, только такие вещи и отпечатываются в памяти, в то время как прошлая жизнь тускнеет, становится нереальной, как морозная дымка. На поверхность сознания всплывают яркие картинки снов, разбуженные застоявшимся воображением. Большую роль в таких снах почему-то играет глубина — будь то таинственная глубина океана, или, чаще, восхитительная снежная глубина, — ведь во сне не стоит проблема тулупов, валенок и леденящих запястье ледышек на бабушкиных варежках, — волнистый снег снов не имеет температуры, он просто свеж и бездонно глубок. Ямки следов мгновенно заполняются приятной синеватой тенью, густой и контрастной из-за алого сияния заходящего солнца, освещающего заснеженную лесную поляну с руинами низкой кольцеобразной стены, за которой надо держать оборону. А когда солнце опускается ниже черной зубчатой гряды елей, весь мир растворяется в сумерках и остается только снежная свежесть.

Свежесть первого снега, которую вдыхаешь ранним декабрьским утром, всего лишь несколько коротких минут, а потом закуриваешь сигарету и бездумно смотришь, как тает снег под рифлеными подошвами армейских ботинок. Влажен и свеж зеленоватый утренний воздух, и зимние волны без устали бьются о скалистые берега, взмывая ввысь рваными белыми клочьями и снова обрушиваясь на скользкие ледяные камни. Скоро утренний сумрак рассеется, шторм притихнет и солнце заиграет в замерзших радужных брызгах.

Вдоль такого берега можно бродить часами, перескакивая с валуна на валун, с камешка на камешек. Что там, за этой горой, вдающейся в океан, быть может, Норвегия? Оттуда спускаются викинги на своих гордых ладьях, проплывают через Гардарику, направляясь в Царьград, но в Киеве пьяные мужики в тулупах и валенках выбирают князем угрюмого викинга Рюрика, и не подозревая, что наконец-то кладут начало великой русской истории.

Вечером этого дня низкие киевские дома подернутся морозной дымкой. А может быть, низкие вавилонские дома на фоне высоких белоснежных башен-зиккуратов, где звездной ночью халдеи будут вглядываться в огненные знаки судеб и внезапно увидят юношу, идущего по вечерней московской улице, сжимая в руке бабушкин пятак.

Пятак новенький, он нагрелся под варежкой. Завтра утром он потратит его в метро по дороге на работу и будет разморенно кемарить в теплом вагоне, отогревшись после пронизывающего ветра улицы. Ах, как он ненавидит эти черные, залепленные грязью улицы с угрюмо несущимися пешеходами-одиночками, эту беззубую фосфоресцирующую пасть метро, забитую до отказа живым человеческим месивом! Долгие переходы, бесконечные остановки, громыхающие горячие рельсы, какие-то плотоядные, кусающиеся лица, тонущие в сладком вареве полузадушенных, еле мерцающих мыслишек, будто кто-то в сердцах порвал страницу и перемешал клочки…

Эскалатор выносит наружу, в утро. Свежий воздух проникает в легкие, голова неожиданно наполняется ясностью, и серое, обложенное низкими тучами утреннее небо словно раскрывается в эти минуты. Все преображается в неярком, льющемся отовсюду свете, все пробуждает в душе полузабытые струны волнующей, потаенной надежды.

Что происходит, когда душа наконец встречает саму себя? Старые двери пустой, захламленной комнаты вдруг распахиваются — на пороге стоит тот, кого ты ждал всю свою жизнь и знал с самого ее начала.

Смерть настигала нас многократно. Она — в голых ветвях огромного высохшего тополя за окном, под который два года назад дворники вывалили машину соли. Она — в звездной ночной степи, где в тулупе и валенках замерзал пьяный ямщик. Она — за стеклянной дверью узкого больничного бокса, в страшной глубине нереально ярких снов, в неумолимом таянии снега под рифлеными подошвами армейских ботинок. Она — на обагренных жертвоприношениями вершинах вавилонских зиккуратов, она — на полубезумном лице несущегося рядом прохожего, она — над раскаленными рельсами наполненного теплым дурманом метро…

Смерть настигала нас многократно. Но душа возвращается в свой дом после долгих блужданий по закоулкам небытия, и смерть тихонько уходит сквозь распахнутые створки старых дверей.

Остается только свет, от которого все пылает внутри.

Качаются голые ветви
качаются и истончаются
колючками, чёрными ручками,
сучками, крючками, корючками
неловко за небо цепляются
как будто бы ищут просвета
совета ответа у ветра.

Безмолвно осеннее небо
без края от края до края
без туч, без вороньего грая,
без дыма без грома без снега
без дела без чуда без гнева.

Откуда в душе моей праздник?
Где тайно рождается слово,
как входит из мира святого
в наш сумрачный, будний, ненастный?
Кто птичьих полётов скрижали
горстями бросает на ветер?
— Спросил я. Никто не ответил.
Лишь стёкла слегка задрожали…

Над крышами носятся птицы.
Качаются голые ветви.
Безмолвно осеннее небо.
Откуда в душе моей праздник?