Рубрики
Литературные опыты

Голодные

Он сказал: эти здания мешают мне жить. Своими острыми шпилями, своими высокими крышами они закрывают мне горизонт. Они мешают мне жить, сказал он.

И здания рухнули, все до единого, осыпались, как прах, и его взгляду открылся горизонт и безграничное небо. И ему сказали: смотри, мы разрушили для тебя все эти здания. Их нет: живи.

И один умер, а другой принялся строить новые здания. Он сказал: эти здания помогают мне жить. Своими острыми шпилями, своими высокими крышами они приближают мне небо. Они помогают мне жить, сказал он.

Но здания никак не достигали неба. Они старели, и надстраивать их уже не было никакой возможности, а ломать было жаль. Зато с них был виден горизонт. Только он давно уже позабыл про горизонт, он истощился, он потерял память в этой бесконечной стройке, он давно уже позабыл про горизонт.

И был третий, который любил ездить по улицам между обветшавших зданий. Он никогда не останавливался, он ехал то влево, то вправо, и если улица не нравилась ему, он сворачивал на другую и третью, и множество улиц представало перед ним, и он всегда выбирал ту, что хотел. Ему помогало небо, он не верил в горизонт и никогда не возвращался назад, но я заглянул в его судьбу и почувствовал ужас.

Если бы те, кто послушен мечте, научились прокладывать путь.
Если бы те, кому явлена истина, милости были полны.
Если бы агнцы владели мечом, и голуби — мудростью змей.
Если бы ведали те, кому многое было дано, что блаженны голодные.

Рубрики
Литературные опыты

Дигор, или Путешествие в мир духов

Все началось с того, что Дигор случайно повстречал на улице своего старого друга Элиша, трагически погибшего четырнадцать лет назад.

С тех пор Элиш сильно исхудал и обносился; кожа местами свисала клочьями, за ней проступала темнота. Через несколько минут разговора Дигор пришел к заключению, что перед ним фамелик (Simulacrum Famelicum) — представитель семейства голодных духов, о которых ему рассказывали на курсе по спиритологии в одном тренинговом центре. Это были своего рода оболочки людей, не реализовавшихся в этой жизни и умерших в результате фатальных болезней, несчастных случаев и самоубийств. Голодные духи обитали в особых поселениях — кластерах; в человеческом мире они появлялись редко, в основном пытаясь встретить бывших знакомых и как-то вернуться в свою нереализованную жизнь.

Элиш прервал наблюдения Дигора тем, что с энтузиазмом предложил ему прогуляться по воздуху. До этого момента Дигор летал только во сне. Понадеявшись, что, поскольку при жизни они с Элишем были друзьями, ничего страшного не случится, он некоторым содроганием взялся за костлявую руку духа, и через секунду они взмыли ввысь. Ощущение действительно было захватывающим — под ними медленно плыл огромный осенний город, весь залитый лучами заходящего солнца.

Махнув рукой куда-то вниз, Элиш прокричал, что ему нужно только на секундочку залететь к себе — получить белье из прачечной. Прежде чем Дигор успел что-нибудь ответить, они так же резко снизились и опустились на землю перед небольшим ветхим зданием.

Внешне ничего не изменилось — солнце так же ярко золотило беленую стену здания, но Дигору показалось, что они находятся в глубоком котловане — сзади, насколько хватало глаз, поднимались вверх глиняные склоны, усыпанные обломками строительного мусора. Элиш подошел к крошечному окошку-прилавку, расположенному в стене, и кто-то невидимый вручил ему ворох довольно-таки серого белья. Жил Элиш в этом же здании, поэтому они на минутку зашли внутрь занести белье.

Комната Элиша была похожа на старую больничную палату — несколько железных кроватей, скрипучие деревянные полы, потрескавшийся беленый потолок и единственное узенькое окно, выходящее на обрыв. Увидев кровать, Элиш как-то сразу обмяк и сказал, что он только отдохнет минуточку, а потом они отправятся в обратный путь. С этими словами он бросился в постель и мгновенно уснул.

В этом момент Дигор услышал скрип половиц за дверью и начал осознавать всю двусмысленность своего положения. Он знал, что внутри своих кластеров голодные духи могут быть очень опасны. Элиш спал как убитый, скрип приближался; Дигору оставалось одно — спрятаться под одеяло к Элишу и переждать несколько ужасных минут. К счастью, вскоре шаги стихли, ему удалось как-то растолкать духа и они вышли наружу. Дигор уже взял Элиша за руку, чтобы взлететь, но тот обреченно посмотрел на него и сказал, что у него не хватит сил вынести его обратно.

— Тогда я выйду сам, — сказал Дигор после секундной паузы и принялся спускаться вниз по склону.

Он шел быстро — у него уже созрел план, к тому же он понимал, что нельзя терять ни минуты. Из занятий в Центре ему было известно, что кластеры голодных духов устроены примерно одинаковым образом: жилища ютятся вокруг своего рода пассажа, где расположены магазины, офисы и прочие присутственные места. В конце пассажа есть дверь, которая и является выходом из кластера. Главной задачей было добраться до этой двери, никого не задев по дороге, поскольку духи могли узнать человека, только прикоснувшись к живой плоти.

Насколько убогими и нежилыми выглядели жилища фамеликов, настолько же помпезными были их общественные места, где они бессмысленно пытались имитировать деятельность, которую вели при своей неудачной жизни. Дигор благополучно прошел через банк с роскошным барочным интерьером, миновал шикарный гастроном, почти пробежал через еще несколько заведений не вполне понятного назначения и наконец вошел в последнее здание, где было множество просторных холлов и пустых офисных помещений. Увидев в конце последнего холла массивную дверь, Дигор почувствовал, как его наполняет уверенность — его час настал. Как бы в подтверждение этого чувства где-то над ним раздался бой часов. Быстрыми шагами пройдя сквозь зал, где бесцельно слонялся десяток-другой духов, он подошел к двери. Духи как по команде обернулись и замерли на своих местах. Дигор нажал на массивную золоченую ручку.

Дверь была наглухо заперта.

Дигор никогда не чувствовал себя неудачником, и даже сейчас, несмотря на всю безвыходность положения, был совершенно спокоен. Обернувшись к духам, он поднял руку и громко произнес: «Во имя Альфы и Омеги, того, кто был, есть и грядет». Почему-то он был уверен, что заклятие подействует. Духи и впрямь попадали ниц. Дигор сделал несколько шагов им навстречу, свернул на лестницу и взлетел на следующий этаж, оказавшись на кухне. Духи опасливо следовали за ним, еще не осмеливаясь приближаться.

Дигор был абсолютно уверен в своих действиях, хотя сам не понимал их смысла. Он вскочил на столешницу, одним движением смахнул посуду с оказавшейся перед ним ниши, схватился за края ниши и изо всех сил рванул ее на себя. Подняв тучу пыли, ниша вывалилась из стены. За нею была дыра, в которую виднелись очертания каких-то домов. Дигор легко подтянулся и выбрался наружу. Оказывается, мир духов располагался совсем рядом с обычным миром, отделенный от него всего лишь тонкой перегородкой.

Стояло свежее, влажное, пасмурное осеннее утро. Темно-серый асфальт был празднично убран лимонно-желтыми листьями, чуть поодаль шуршал метлой дворник, мимо пробегали дети, спешившие в школу. Из соседнего кафе доносились звуки музыки. Дигор прислушался.

«I think our lives have just begun» — донеслось до него.

Дыра в стене медленно затянулась туманной дымкой.

Дигор улыбнулся и зашагал прочь.

Рубрики
Литературные опыты

Город

Это был странный город. Всюду, насколько хватало глаз, простирались здания — гигантские переплетающиеся конструкции. Одни из них были давно заброшены, другие возводились тут же и по большей части из их же обломков. Город тянулся ввысь, здания росли, цепляясь друг за друга и достигая неимоверных размеров. Однако внизу было столько мусора, что построить хоть сколько-нибудь устойчивое здание оказывалось невозможным. Поэтому время от времени здания рушились, а на их руинах тут же начинали строить новые.

В поисках твердого основания строители спускались все глубже и глубже, пробиваясь сквозь толщу обломков в тщетной надежде найти надежную опору для новых зданий. Но и через десятки метров их ждали лишь все те же рухнувшие балки, искореженные леса и разрушенные стены старинных построек. Предки столетиями спешили строить новые здания, забывая о том, что под ногами.

Изредка в городе рождались пророки, которые смеялись над бесконечными раскопками строителей и распевали нелепые гимны о том, что искать следует наверху, а не внизу, но мало кто им верил. Строители знали, что у всякой вещи должны быть причина и основание, и упрямо продолжали исследования.

И вот однажды нескольким счастливцам все-таки улыбнулась удача. После десятилетий упорного труда им удалось своими глазами увидеть разгадку тайны странного города. Сквозь последние несколько балок просвечивала… пустота. Все это хитросплетенное величие висело над пропастью. Изумленные, глядели они в темную бездну, куда время от времени срывалась очередная куча мусора.

Всходило солнце. Снизу тянуло сыростью и прохладой. Было тихо. Начиналась эпоха.

Рубрики
Литературные опыты

Дождь

Истоки моего восхищения дождём теряются в глубоком детстве. В два-три года бездумно смотрел в окно на дождливое светло-серое пасмурное небо, по которому плавали вверх-вниз, следуя за взглядом, странные кружочки и закорючки. Обеспокоенный, спросил у родителей, но не получил удовлетворительного ответа. Только недавно понял, что это были пылинки, плававшие на поверхности моего глаза.

Дорога под дождём из аэропорта в предутренних сумерках, чёрный блестящий асфальт и в нём — красные отблески фар, влажная дымка, мокрые прутья литой ограды, залитая электрическим светом просторная четырёхкомнатная квартира друзей родителей. Возвращение из Тбилиси.

«Обложило», — констатировал папа, с отвращением глядя на горизонт, сплошь затянутый тёмно-серыми дождевыми тучами. Мы стояли на автобусной остановке в Красногорске, и, кажется, дождь не благоприятствовал нашим грибным планам.

По привычке я вначале усвоил общее отношение к «плохой погоде» и, просыпаясь утром в деревне у бабушки, первым делом глядел в окно. Солнечное утро я считал хорошим знаком, «пасмурь» заставляла недовольно морщиться. Однако оказалось, что занятия, за которые в дождь принимаешься просто так, от нечего делать, таили в себе неповторимое очарование. Однажды мы с подружкой танцевали на веранде под бабушкин патефон. Дождь барабанил по жестяной крыше, стекал по оконным переплётам, делал землю во дворе блестящей и чёрной. «В парке чаир распускаются розы…», — пел патефон.

Восхищенный, глядел на ливень из проёма двери бабушкиного сарая. Крупные частые капли прибивали пыль. В сарае царили полумрак и особенный запах обжитой сырости. По стенам висели косы, серпы и всякие инструменты, назначения которых я не всегда мог угадать. Ещё там были кипы журналов и учебников конца пятидесятых — начала шестидесятых, пахнущие сырой бумагой.

Позже, когда мне было лет двенадцать-пятнадцать, дождь стал для меня всем. Облака оценивались только с точки зрения их способности приносить долгожданную влагу. Я жил дождём, я бредил дождём. С приближением непогоды я устремлялся к окну и жадно вглядывался в тяжёлые низкие тучи. Первые раскаты грома вызывали безудержное ликование. Когда дождь заканчивался, я ещё некоторое время безнадёжно вглядывался в неумолимо светлеющее небо, и наконец, видя, что продолжения не предвидится, с неохотой покидал свой пост.

Дождь всегда пробуждал во мне труднообъяснимое чувство, которое я назвал бы сейчас чувством единства истории. Мне представлялось множество событий прошлого, которые, казалось, все были связаны тем, что происходили в ту же погоду. Я видел в своём окне сумрачное утро, встающее над громадой средневекового донжона и сулящее новые сражения; спешившегося всадника, пробирающегося сквозь мокрый лес «Калевалы»; одинокого рыцаря, под проливным дождём спешащего к замку в вечерних сумерках, — что он ищет там?.. Я видел битву англосаксов с норманнами в жёлто-сером сумраке ливня и носящееся по полю знамя погибающего английского войска. Я видел учёного монаха, семенящего к дверям своей кельи сквозь раннюю сырость моросящего дождя. Я видел мокрую землю и утренний туман Франции времён меровингских королей и всадников, седлающих коней, чтобы отправиться в путь…

Дождь, так же, как и рассвет, был для меня живым, переполненным чувствами свидетельством связи мест и времён. Моё присутствие здесь, в дождливых сумерках, было одновременным присутствием в тысяче других мест и эпох, неоспоримым доказательством абсолютности моего «я есть». Мгновение настоящего расширялось до бескрайних просторов истории, пронизанной одним и тем же чувством.

Вечер сгущается. Римские формы Гипромеза торжественно громоздятся на фоне сумеречно-серого июньского неба. По подоконнику барабанят тяжёлые капли. Иногда комната озаряется вспышками молний, а потом по небу глухо прокатываются громовые бочки.

Моя загадка дождя всё так же остаётся загадкой.

Рубрики
Литературные опыты

Путь

У всякого пути есть лишь начало и цель. Всё, что расположено между ними, и уж тем более по сторонам дороги, для нас всего лишь случайное, пустое пространство, не имеющее никакого особенного значения. Однако мир наших желаний удивительным образом стремится заполнить именно эту пустоту, не обращая ни малейшего внимания на цель, к которой мы, казалось бы, так упорно стремимся.

Каждый из нас когда-нибудь попадал под власть этого странного очарования дорожных видов: вещи, в обыденной жизни не удостоившиеся бы и взгляда, в пути вдруг наполняются особой красотой и почти осязаемым смыслом. Однако мало кому, наверно, доводилось задумываться о том, что эти красота и смысл рождаются изнутри нас самих в пустом пространстве полосы отчуждения.

На раскрытом столике плацкартной боковушки, рядом с солёными огурцами и неизменной колодой карт, дрожит блестящий серебристый прямоугольник фольги, которую папа только что научил меня разглаживать ногтем. Сотня юных бойцов на разведку в поля поскакала, у деревни Крюково погибает взвод. Уютно постукивают колёса, проводник разносит дымящийся чай. Мимо медленно проплывают тёмные лесистые горы, обагрённые лучами заката и кровью погибших юных бойцов. Скоро будет виден Кавказ.

Не является ли наша память самым верным, хотя и безгласным, судьёй реальности? Много лет спустя продолжает она хранить очарование давно забытой дороги; более того, эти смутные формы постепенно становятся её единственным содержанием. Мир дорожных впечатлений и сегодня продолжает говорить во мне, рождая всё то же волнение в моей груди, и вдруг оказывается реальнее мира действительного, не оставившего в душе по завершении дороги ни малейшего следа.

Побывав много позже в роли молодого бойца, я обнаружил, что от армии остались вещи столь же никчёмные, как и мелькание столбов в окне поезда: курение, смотрение в окно, гадание по Книге перемен и, конечно же, дорога в столовую — трижды в день по два километра строем туда и обратно. Мой странный способ скрасить невыносимую монотонность марша состоял в том, что я наделял именами проплывавшие мимо виды. Обретя отчётливую, запоминаемую структуру, дорога перестала быть изнурительной и даже стала приносить удовольствие.

Путь, повторяемый изо дня в день, постепенно вмещает в себя целый мир. Если бы мы обращали хоть малейшее внимание на его знаки, мы увидели бы, что он подходит для расшифровки тайных посланий бытия ничуть не меньше, чем Книга перемен, карты Таро, священный календарь ацтеков или китайская чайная церемония.

Дорога в институт начиналась с трамвая. Зимний предутренний сумрак уже таил в себе моё волнение — передо мной вырастал, точно огромное здание Гидроприбора в самом начале пути, новый, ни с чем не сравнимый день. За три коротких остановки трамвайного пути мои мечты, которых я даже не успевал осознавать, безмерно расширяли содержимое этого дня. Я выходил из трамвая, и вдруг это величие разом затопляло меня и, смеясь, брызгало мне в лицо оранжево-розовыми бликами первых лучей восходящего солнца.

Потом я поднимался на верхний этаж главного корпуса, где в это время не было занятий, и передо мной расстилался огромный город, пылающий солнцем в морозной утренней дымке. Снопы света наполняли просторную залу, где я прогуливал лекции, читая Байрона и сочиняя стихи. То неведомое, что таилось внутри этих пустых классов, оказывалось для меня неизмеримо больше того, что эти же классы могли содержать в себе, будучи заполнены студентами и преподавателями…

Трамвай подошёл так же быстро, как и тогда, но я только стоял и смотрел, пока не захлопнулись двери. Тогда я проводил взглядом уходящий трамвай и пожелал мальчику удачи.

Рубрики
Литературные опыты

Человек

Сказал Прометей оплавленный,
сотканный из огня:
Человек — дуновение пламени
в сиянии вечного дня.

Не опуская молота,
мрачный Гефест сказал:
Человек — это светлое золото,
человек — это чёрный металл.

Сказала дева Афина,
ногой попирая прах:
Человек — это красная глина
в белых моих руках.

Сказал Одиссей, — в безбрежном
сияла его звезда, —
Человек — это вечное между
сегодня и никогда.

Рубрики
Литературные опыты

Сервант

Сервант стоял прямо напротив окна, тускло отражая сухие ветви мертвого тополя, золотившиеся на фоне пронзительно синего осеннего неба. У тополя не было лета, он засох зимой два года назад.

Рубрики
Литературные опыты

Праздник

Над крышами носятся птицы
горелой бумаги клочками,
штришками, скачками, стежками,
стрижами выводят скрижали
на сумрачном небе столицы.

Качаются голые ветви,
качаются, не утешаются,
колючками, чёрными ручками,
сучками, крючками, корючками
неловко за небо цепляются
как будто бы ищут просвета,
совета, ответа у ветра.

Безмолвно осеннее небо,
бездвижно от края до края,
без туч, без вороньего грая,
без дыма, без грома, без снега,
без дела, без чуда, без гнева.

Откуда в душе моей праздник?
Где тайно рождается слово,
как входит из мира святого
в наш сумрачный, будний, ненастный?
Кто птичьих полётов скрижали
горстями бросает на ветер?
Спросил я. Никто не ответил,
лишь стёкла слегка задрожали.

Над крышами носятся птицы.
Качаются голые ветви.
Безмолвно осеннее небо.
Откуда в душе моей праздник?